makeeva: (dura)

*   *   *

Мы занимаемся музыкой —
Нежно, неспешно, adagiо —
В небе вечернем оранжевом
Плавает облачный чад.
Блудное время обуздывать,
Блазному духу дарить полет —
Только и можно, что горстью нот,
Вялую кровь горяча.

Мы занимаемся пением,
Мело-плетением слов и сфер —
Spirituozo, alla valzer —
Скучные души дразня.
Дай же нам небо терпения
Не оборвать тетивы-строки,
Целясь в сплетение музыки
И уходящего дня.

Нам, обреченным на сущности,
Тесно и тошно месить тщету.
Небо сгущается в черноту
Ночи без дна и конца.
В терпкой его безвоздушности
Не остается иных основ,
Паче искания нот и слов,
Подзаводящих сердца.

12.03.17

makeeva: (dura)
В качестве эпиграфа - старый-старый анекдот: вылезают два червячка из навозной кучи. Червячок поменьше спрашивает: - Папа, а хорошо жить в яблочке? - Хорошо, сынок! - Папа, а хорошо жить в клубничке? - Хорошо, сынок! - А в картошечке? - Ох, хорошо, сынок! - Папа, а почему мы тогда живем в говне? - Потому что ЭТО НАША РОДИНА, СЫНОК.

Я всегда подозревала, что мне прилетит за мою горячую музыкально-поэтическую любовь к "этой нашей родине" - но полагала, что прилетит с какой-нибудь другой стороны жизни: дорогой работадатель, например, проведает, чем балуются его старшие советники на досуге и решит, что баловство это несовместно с высокой должностью... или нарисуется рядышком какой-нибудь вежливый человек в сером с мертвыми глазами и попросит вести себя поскромнее, а то как бы чего не вышло. Но, согласно последним данным разведки, прилетело совсем с другой стороны, от коллег по цеху :-) Оказывается, отсутствие патриотизма и неуважение к святыням пугает почтенную бардовскую публику, вгоняет в праведный гнев и требует отмщения - но такого тихого отмщения, закулисного: современные профсоюзы обсуждают и выносят и без отмашки сверху, и без присутствия снизу :-) В общем, если кто-то еще сомневался, что совок вернулся и форевер - так не сомневайтесь.

Пора, пора взять уже себя в руки и дописать цикл-посвящение Галичу. Дважды бралась, дважды бросала, а теперь вот просто the must. Хотя, с другой стороны, импортозамещение головного мозга не лечится, так стоит ли трудиться?..

А на закуску вот вам и объект остракизма: Песенка о безответной любви к Родине. Буду ее теперь обязательно петь на всех концертах - если позовут, конечно, с таким безобразием на концерт :-)

Утомленный любовью
Безответной и горькой,
Над рекой на пригорке
Сидит поэт
С банкой гадкого пива,
Весь плакучий, как ива,
Даль туманно-тосклива,
Простору нет.

А Она его не замечает,
Гордостью и дуростью сильна:
То елей источает,
То козлов привечает
И души в них не чает -
Ох, Родина!

Так мечталось поэту
Прокричать всему свету,
Как он мощную эту
Бабищу лю.
Но обла и стозевна,
Брызжет ядом царевна
И выходит плачевно -
Не лю, но блю.

Тяжело любить такую дуру,
Как доить колхозную свинью...
Не войти трубадуру
В мировую культуру,
Воспевая натуру
Подобную.

Неопрятен и жалок
Как гнилой полушалок,
Пьет поэт - что, пожалуй,
Легко понять.
Ветер мусор колышет,
Едут скорбные крыши,
И безумием дышит
Родина-мать.
makeeva: (dura)

Уже менее, чем через неделю окажусь я на противоположной фактически стороне земного шара :-) И уж не знаю, как там все сложится - но я уже сейчас весьма благодарна друзьям, меня пригласившим в это слетно-гастрольное путешествие, потому что приглашение заставило меня и архивы перебрать, и песенок-стишат повспоминать разных, и новый альбом начать записывать, и переформатировать альбом предыдущий... много всего.

В процессе разборки архива на поверхность выплыли древние записи разной степени приличности и актуальности. Переслушивая свой второй альбом, например, я в который раз повздыхала над безвременно ушедшей из моей жизни (не совсем, но почти - в глубокий провинциальный запой) второй гитаре, с которой мы в первый и последний раз так сразу и бесповоротно спелись. Если бы этот человек жил в городе 812, моя бардо-творческая стезя могла бы оказаться совсем иной :-)

Наши с ним совместные записи есть на моем последнем компиляционном альбомчике - это "Ясневельможная пани" и "Не преломить хлеба". А сюда я хочу сегодня выложить одну очень старую, девичью песенку, кеоторую сто лет как не пою и почти что совсем забыла - но теперь, может быть, вспомню...
Качество, правда, средненькое - восстановленное оцифрованного с кассеты MP3, оригинал реанимации не поддается...

makeeva: (dura)
Жизнь отставного корнета
В унылой провинции нехороша:
Чахнет душа без привета
Фортуны, и нет за душой ни гроша.
Быта глубокая складка
Заела мечтаний былых благодать -
Словом, все жидко и гадко,
И некому потную руку подать.

Малодоходное место,
Сопливые отпрыски, кашель ночной.
Юная пташка-невеста
Заделалась тощей, сварливой женой.
Дуры-березы шумят по обочинам,
Звон колоколен с холма,
И, как корнетова жизнь, скособочены,
Жмутся к дороге дома.

Где ты, гремучая слава,
Горючая лава побед и страстей,
Где благодарной державы
Восторженный гул и вниманье властей?
Где вы, упругие девы,
Любимые дочери щедрых отцов,
И Гименея напевы
Под сводами пышных столичных дворцов?

Русские боги смеются до слез,
Сортируя молитвенный хлам.
Так что, при лучшем раскладе - курьез,
А при худшем - обида и срам,
Если же вдруг в милосердном угаре и
Выпишут призрачный шанс -
Жадные ангелы из Канцелярии
Судеб зажмут дилижанс.

Жизни гнилая карета
По многим приметам катится к концу,
Жалкая песенка спета,
И пьяные слезы ползут по лицу.
От неудач пустовертия,
По бездорожью тщеты сволочной
Скромно съезжает в бессмертие
Богом забытый корнет отставной.
makeeva: (dura)
Когда октябрь-болиголов
Промозглой горечи накатит,
Я прогуляюсь на закате

Вдоль Турухтанных островов,
Где туч несчётные стога

Глядятся в зеркало залива,
И турухтаны горделиво

Фланируют по берегам.

Не догадается никто,

Куда лежит моя дорога,
Куда
бежит моя тревога
В сыром поношенном пальто.
Кружится ржавая листва,
Пусты слова, пусты карманы…
Какие, к черту, турухтаны,
Какие, к богу, острова?

А там, на этих островах,
На берегах неизъяснимых –
И шорох волн невозмутимых,
И шепот камышей во рвах.
Там солнце падает в пролив
Как апельсин в большую лужу,
И злую обещает стужу
Его малиновый налив.

Там плесы, ивы и туманы,
И турухтаны, турухтаны...

Из года в год, из краха в крах,
Топонима нелепый данник, 
Я назначал себе свиданья
На Турухтанных островах
Но чуть слабел
дурной накал
Страстей
, и расправлялись плечи -
Я забывал и дату встречи,
И час, и повод забывал.


Пустое, впрочем. Память слов,
Худая дань дрянной погоде -
Ведь их давно уж нет в природе,
Тех невозможных остров.
Лишь, рваный штопая сюжет,
По краю города убого
И скучно тянется дорога
Туда, куда дороги нет.

Туда, куда-то, в никуда,
В пасть предпортового Плутона,
Вдоль безнадежного бетона
И бесконечного стыда,
Где ветер мусорный, скуля,
Качает башенные краны...
О, острова, о, турухтаны,
О, блажь прекрасная моя!..

dto.jpg
 
makeeva: (dura)
Музыка Ежи Петерcбурского, слова впс.

* * *

Утомленный любовью безответной и горькой,
Над рекой на пригорке
Сидит поэт
С банкой гадкого пива,
Весь плакучий, как ива,
Даль туманно-тосклива,
Простору нет.

А Она его не замечает,
Гордостью и дуростью сильна:
То елей источает, то козлов привечает и души в них не чает -
Ох, Родина.

Так мечталось поэту
Прокричать всему свету,
Как он мощную эту
Бабищу лю.
Но обла и стозевна,
Брызжет ядом царевна
И выходит плачевно -
Не лю, но блю.

Тяжело любить такую дуру,
Как доить колхозную свинью...
Не войти трубадуру в мировую культуру, воспевая натуру
Подобную.

Неопрятен и жалок
Как гнилой полушалок,
Пьет поэт - что, пожалуй,
Легко понять.
Ветер мусор колышет,
Едут скорбные крыши,
И безумием дышит
Родина-мать.

* * *

May. 25th, 2013 12:33 pm
makeeva: (dura)
Проходи, озираясь, по улицам темным, где с кровью мешается грязь,
Где смердит нечистотами, похотью, страхом и потом засаленных душ,
Где по праву ничтожества, ядом глаза заливая и всласть матерясь,
Волокут на расправу печальных калек и взалкавших спасенья кликуш.
Где похожие плотью одной на людей, безобразные бродят скоты,
Пожирая друг друга, и сыто рыгая, и жадно рубая хабар,
А распятые ангелы скудного света висят на столбах, с высоты
Окончательной в мертвых зрачках отражая ревущий внизу Арканар.

Проходи, благороднейший дон, справедливой и верной дорогой своей,
Прячь глаза и сжимай кулаки – но не лезь, не мешай деловым палачам.
С каждым шагом, в дыму непроглядном и жирном, и телом и духом черствей –
Это время несчастное принадлежит пустоглазым, лихим сволочам.
Это время себя выжигает дотла и хрипит в нестерпимом огне,
Но спаситель не слышит, спаситель убогую жалость в себе превозмог
Или просто устал и уснул, и спасение видит едва ли во сне…
Это время похоже на все времена. Прячь глаза, неудачливый бог.

Где-то там, далеко-далеко, торжествует другая, прекрасная жизнь,
Где веселые люди навеки отмыли с себя обезьяний помет
И забыли, как некогда плыли в крови и друзей предавали во лжи,
И устроили райские кущи заместо помоек и вечных болот.
Где-то там – но тебе, очевидно, уже никогда не вернуться туда:
Зараженный убогого хамства, и скотства, и подлого барства чумой,
Ради цели высокой немного души по пристойному курсу продав,
Ты отныне и присно останешься здесь, ты сживешься с вонючей тюрьмой.

Где-то там, далеко, твой потерянный рай, справедливый и мудрый предел,
Подчинивший пространство и время, и вставший на вахту далеких планет…
Но тебе никогда не вернуться туда, даже если бы ты и посмел,
Потому, что на самом-то деле его ни в каком измерении нет.
Потому, что полуденным солнцем единожды тьму вековую поправ,
Невозможно красивая сказка твоя растворилась в полуночной мгле,
Оглянись и очнись: из пыли и отбросов, из гнили и сточных канав,
Во стекле и бетоне растут арканары по всей закопчённой Земле.

Справедливые дети, ловившие некогда каждое слово твое,
Полунищего детства кумиров сменяли на банку дешевой халвы,
И наелись от пуза, и впали в слащавое, муторное забытье,
И не стали богами – ведь это так трудно, ведь это так глупо, увы.
А премудрые дети детей, подрастая, и знать не хотят ничего
О неведомых звездах, о дальних мирах, потускневших в бетонной тени.
И возможно, что вскоре никто не припомнит и имени твоего,
Благородный Румата Асторский, последний герой арканарской резни.

Так кончаются сказки. И нам ничего невозможно уже изменить,
Только глубже и глубже утаптывать глупую память большим сапогом
Молчаливого благоразумия, только все крепче затягивать нить
Непричастности на набухающем горле отчаянья в хрипе благом.
Но опять и опять, вопреки и рассудку, и времени, споря с собой
И себя забывая, как жизнь забывает о смерти у самого дна,
Ты берешься за меч, и выходишь на свой безнадежный, бессмысленный бой –
И мне чудится – вовсе не вечен лежащий на сумрачном дне Арканар.
Page generated Sep. 20th, 2017 05:37 am
Powered by Dreamwidth Studios